Владимир Михайлов. Тогда придите, и рассудим

Владимир Михайлов. Тогда придите, и рассудим

Перечитываю Владимира Михайлова. Я редко так делаю, но тут особый случай. Эти книги мне посоветовал папа, когда мне было лет 15-16. Тогда я их прочитал запоем и осталось устойчивое чувство прекрасной фантастики, как я люблю — чтобы фантастика была не ради описания технологических изобретений будущего или других планет, а ради того, чтобы поставить человека в особые условия и там проверить его поведение. Фантастика Михайлова именно такая.

А тут приключился небольшой кризис непрочитанной литературы и я решил попробовать перечитать. Благо все книги я утащил от родителей уже довольно-таки давно.
Первая книга из цикла «Ульдемир» — «Сторож брату моему«, проникнута попыткой понять пределы гуманизма и истоки религиозной ритуальности. На планете Даль-2 было установлено обязательное правило для всех дееспособных совершеннолетних людей — «смотреть не солнце». Люди собирались группами и с глубоким чувством смотрели в темный экран, чтобы «с нашим солнцем ничего плохого не случилось». Это действие носило сугубо практический характер, который объяснялся сложными фантастическими-научными выкладками. При этом, по утверждению руководителей планеты, они сумели избежать зарождения религии.

А вот вторая книга «Владимир Михайлов. Тогда придите, и рассудим«, представляется больше сатирой на гонку вооружения. Причем, что самое интересное — сатира именно на поведение Советского Союза.
Михайлов облек свои мысли в образ двух по сути одинаковых планет, которые враждуют уже неизвестно сколько времени друг с другом.

— Из-за чего же вражда? Что не поделили?
— Ну, это было когда-то страшно давно… Не помню точно, я ведь не историк. Суть в том, что они не признают нашего главенства. Хотя наше общество возникло раньше. Они, наоборот, считают, что мы должны признать их главенство. Потому что, возникнув позже, они развивались быстрее, что ли… Не знаю, одним словом. Да и какая разница? Враги есть враги.

Почему это все напоминает холодную войну? Об этом говорит система обороны и нападения:

Первые шеренги, огоньки поярче, — это бомбоносцы вражеской планеты, той самой, что утрами и вечерами ярко восходит невысоко над горизонтом. Обтекаемые корпуса, начиненные адом. Кружат, непрестанно кружат над милым нашим миром. И ждут команды — неизвестного сигнала, который не перехватить, не отвратить. Тогда, все шеренги над всеми меридианами враз
наклонят носы и ринутся вниз — рвать, разносить, уничтожать жизнь.
Но На такой случай есть вторые шеренги; огоньки послабее — это уже не их, не вражеские, это наши охотники. Они мгновенно среагируют на любое ускорение своих поднадзорных и в тот же миг налетят, как ястребы на уток, — расклевать в пространстве, воспрепятствовать, не допустить.
Одновременно охотники тоже пошлют сигнал. Неуловимый для других. И сигнал этот примут уже наши бомбоносцы, что кружат над проклятой вражеской планетой. И наклонят носы, и стремительно упадут на тот чертов шар.
Правда, за ними устремятся охотники того мира. И опять: кто — кого.
У бомбоносцев есть средства против охотников. У наших бомбоносцев — против их охотников. Впрочем, у их бомбоносцев тоже есть подобные
средства.
Но у наших охотников есть свое средство против их средства. Хотя у их охотников — тоже есть. Против наших.
И так далее.
А до того охотник не может ни там, ни здесь приблизиться к бомбоносцу ни на дюйм: известно, что при малейшей такой попытке бомбоносцы начнут атаку даже без команды своего Стратега, начнут незамедлительно.
Это записано во множестве договоров и соглашений между планетами, враждующими между собой издавна. Причину вражды каждая планета объясняет по-своему. Вражда эта и сдерживается договорами и соглашениями, в которых все записано: и количество разрешенных противным сторонам бомбоносцев, и грузоподъемность их, и разрешенная высота полета, и дистанция между бомбоносцами и преследующими их охотниками, и все прочее. И стороны свято блюдут договоры: иначе — каюк.
Иначе никак нельзя.
Так устроен мир. Марширует над обрывом.

Т.е. оба мира постоянно пребывают в состоянии Mutual assured destruction (MAD).

Все вроде бы понятно — автор пишет антивоенный роман. Это я понял еще 20 с лишним лет назад. А вот чего я тогда не заметил — это сатиру на СССР. Ярче всего это можно увидеть в разговоре на пустыре, где собираются пьянчуги:

— Хорошо-то как! — промолвил он негромко, столько же себе самому, сколько и всем остальным. — Вот так бы и жил всю дорогу.
— Захотел! — счел нужным откликнуться Форама, в то время как лицедей воскликнул согласно и горячо:
— Да! Вот это — да!
Горга истолковал замечание Форамы неправильно:
— Думаешь, не хватит? Мне уже до пенсиона недалеко, до полной выслуги. Тогда я только так и буду жить.
— Если доживешь.
— Я-то? — ухмыльнулся Горга и не сделал даже ни одного движения, какие принято совершать, чтобы доказать свою силу и мощь — не напряг бицепс, не выкатил грудь, не сжал кулак: и так видно было, что здоровья у него хватит на нескольких. — Я-то доживу…
— Думаешь, не помешают?
— Кто бы это, например?
Форама вместо ответа ткнул пальцем вверх, где скользили четко различимые в темном небе огоньки.
— А, эти, — легко сказал Горга. — Да нет. Эти не помешают.
— Не осмелятся, что ли? — усмехнулся Форама.
— Знают, что мы им вложим. И вложим. — Горга помолчал. — Иногда просто-таки хочется, чтобы что-нибудь такое началось. Погулять охота! Я бы с первым же десантом… Ох и дали бы!
— Мы сильнее?
— А черт его знает, — ответил после краткого раздумья Горга. — Ну да все равно, мы их раскатаем. Зубами загрызем. На одной ненависти. Этих сволочей давно надо придавить, чтобы не воняли.
— Да, вот именно, — сказал актер не очень, правда, уверенно, ибо был он человеком миролюбивым, хотя изображал порой военачальников, а равно героев, пока возраст позволял. — Чтобы не смердели.
— Можно подумать, — осторожно поддел Форама, — что у нас тут везде розами пахнет. Сплошное благоухание.
— Ну, знаете ли… — испугался актер, а Горга повернулся на бок, приподнялся на локте и сказал:
— Да и у нас такое же дерьмо, кто этого не понимает, — разве что под другим соусом. Младенцам ясно… Ну и что? Мы-то ведь здесь? Это — наше? Вот мы и будем топтать тех. И потопчем. Если только сунутся. — Он вздохнул. — Только ведь не сунутся.
— А раз не сунутся, — молвил Форама, — зачем их топтать?
— А что делать? Не мы их — они нас. И потом, так жить веселее. Разве нет?
— А если бы ты жил там — тогда готов был бы топтать нас тут?
— Ясное дело. Ты как думал? Так жизнь устроена. На какой стороне оказался, там и сиди, и поступай как положено. Да ни к чему все эти разговоры. Не сунутся они, я говорю. Я знаю.
— А если не они, а мы? — сказал Форама. — Какая разница? Все равно начнется катавасия.
— Мы? — Горга рассмеялся. — Не смеши. Нашим в жизнь не решиться. Дураки они, что ли? Это нам с тобой мало что терять, потому мы и готовы… Что мне? Ну, убьют, не дослужу до пенсии — зато я хоть сейчас приму свою дозу, авансом… Налей, артист, а то во рту сохнет от таких разговоров.

В этом разговоре есть сама суть пещерного отрицательного национализма — мы тут в полном дерьме, но мы лучше, а они пусть только сунутся и мы им зададим.

А теперь, пожалуй, самое интересное — книга издана в 1983 году в издательстве Лиесма, Латвия. Вариантов почему такое стало возможным несколько:
— Прибалтика была посвободнее в идеологическом плане тогда, поэтому пропустили в печать.
— Сам Михайлов жил в Латвии и был довольно известным деятелем, поэтому могу допустить какой-то личное участие какого-то ответственного лица.
— Любая диктатура допускает некоторый градус свободомыслия.
— Банальный недосмотр цензоров.